Понедельник, 25.06.2018, 11:09 | Приветствую Вас Гость | Регистрация | Вход
Главная » 2012 » Сентябрь » 15 » Куда подевались юродивые?
17:37
Куда подевались юродивые?
Куда подевались юродивые?
 
Недавно, поднимаясь по лестнице в редакцию сайта «Православие.Ру», я увидел висящие на стене фотографии, сделанные в Псково-Печерском и Пюхтицком монастырях в 1980-е годы.
На одной из них были запечатлены мои старые знакомцы – юродивые странники Михаил и Николай.
Михаил на две головы ниже своего соседа.
В ширину – такой же, как и в высоту.
В жилетке и с цилиндром на голове.
Смотрит на нас хитро и весело.
Под длинной поддевкой скрыты ноги, ненормально короткие при нормальном торсе.
Николай – со склоненной влево головой, длинными свалявшимися волосами и с взглядом затуманенным и печальным.
30 лет назад встретив этот взгляд, я сразу понял: человек, смотрящий на другого человека такими глазами, очень далек от мира сего, и не надо пытаться его вернуть в суетную лукавую реальность.
В сентябре 1980 года мы с женой приехали в Псково-Печерский монастырь и после литургии оказались в храме, где отец Адриан отчитывал бесноватых.
В ту пору каждый молодой человек, особенно городского обличия и одетый не в поношенное советское одеяние полувековой давности, переступая порог храма, привлекал к себе внимание не только пожилых богомольцев, но и повсюду бдящих строгих дядей, оберегавших советскую молодежь от религиозного дурмана.
Внимание к нашим персонам мы почувствовали еще у монастырских ворот: человек с хорошо поставленным глазом просветил нас насквозь и все про нас понял.
Строгие взгляды я постоянно ловил и во время службы, но при отчитке несколько пар глаз смотрело на нас уже не просто строго, а с нескрываемой ненавистью.
Были ли это бедолаги-бесноватые или бойцы «невидимого фронта» – не знаю, да теперь это и неважно.
Скорее всего, некоторые представляли оба «департамента».
Я был вольным художником, и мои посещения храмов могли лишь укрепить начальство в уверенности, что я совсем не пригоден к делу построения светлого будущего.
А вот жена преподавала в институте и могла лишиться места.
Так что мысли мои были далеки от молитвенного настроя.
Мир, в который мы попали, был, мягко говоря, странным для молодых людей, не так давно получивших высшее образование, сильно замешенное на атеизме.
На амвоне стоял пожилой священник с всклокоченной бородой и в старых очках с веревками вместо дужек.
Он монотонно, запинаясь и шепелявя, читал странные тексты.
Я не мог разобрать и сотой доли, но люди, столпившиеся у амвона, видимо, прекрасно их понимали.
Время от времени в разных концах храма начинали лаять, кукарекать, рычать, кричать дурными голосами.
Некоторые выдавали целые речевки: «У, Адриан-Адрианище, не жги, не жги так сильно.
Все нутро прожег.
Погоди, я до тебя доберусь!» Звучали страшные угрозы: убить, разорвать, зажарить живьем.
Я стал рассматривать лица этих людей. Лица как лица.
До определенной поры ничего особенного.
Один пожилой мужчина изрядно смахивал на нашего знаменитого профессора – знатока семи европейских языков.
Стоял он со спокойным лицом, сосредоточенно вслушиваясь в слова молитвы, и вдруг, услыхав что-то сакраментальное, начинал судорожно дергаться, мотать головой и хныкать, как ребенок от сильной боли.
Рядом со мной стояла женщина в фуфайке, в сером пуховом платке, надвинутом до бровей.
Она тоже была спокойна до определенного момента.
И вдруг, практически одновременно с «профессором», начинала мелко трястись и издавать какие-то странные звуки.
Губы ее были плотно сжаты, и булькающие хрипы шли из глубин ее необъятного организма – то ли из груди, то ли из чрева.
Звуки становились все громче и глуше, потом словно какая-то сильная пружина лопалась внутри нее – с минуту что-то механически скрежетало, а глаза вспыхивали зеленым недобрым светом.
Мне казалось, что я брежу: человеческий организм не может производить ничего подобного.
Это ведь не компьютерная графика, и я не на сеансе голливудского фильма ужасов.
Но через полчаса пребывания в этой чудной компании мне уже стало казаться, что я окружен нашими милыми советскими гражданами, сбросившими маски, переставшими играть в построение коммунизма и стучать друг на друга.
Все происходившее вокруг меня было неожиданно открывшейся моделью нашей жизни с концентрированным выражением болезненного бреда и беснования.
Так выглядит народ, воюющий со своим Создателем.
Но люди, пришедшие в этот храм, кричавшие и корчившиеся во время чтения Евангелия и заклинательных молитв, отличались от тех, кто остался за стенами храма, лишь тем, что перестали притворяться, осознали свое окаянство и обратились за помощью к Богу.
Когда отчитка закончилась, мне захотелось поскорее выбраться из монастыря, добраться до какой-нибудь столовой, поесть и отправиться в обратный путь.
Но случилось иначе.
К нам подошел Николка.
Я заприметил его еще на службе.
Был он одет в тяжеленное драповое пальто до пят, хотя было не менее 15 градусов тепла.
– Пойдем, помолимся, – тихо проговорил он, глядя куда-то вбок.
– Так уж помолились, – пробормотал я, не совсем уверенный в том, что он обращался ко мне.
– Надо еще тебе помолиться. И жене твоей. Тут часовенка рядом. Пойдем.
Он говорил так жалобно, будто от моего согласия или несогласия зависела его жизнь.
Я посмотрел на жену. Она тоже устала и еле держалась на ногах. Николка посмотрел ей в глаза и снова тихо промолвил:
– Пойдем, помолимся.
Уверенный в том, что мы последуем за ним, он повернулся и медленно пошел в гору по брусчатке, казавшейся отполированной после ночного дождя.
Почти всю дорогу мы шли молча.
Я узнал, что его зовут Николаем.
Нам же не пришлось представляться.
Он слыхал, как мы обращались друг к другу, и несколько раз назвал нас по имени.
Шли довольно долго. Обогнули справа монастырские стены, спустились в овраг, миновали целую улицу небольших домиков с палисадниками и огородами, зашли в сосновую рощу, где и оказалась часовенка.
Николка достал из кармана несколько свечей, молитвослов и акафистник.
Затеплив свечи, он стал втыкать их в небольшой выступ в стене.
Тихим жалобным голосом запел «Царю Небесный».
Мы стояли молча, поскольку, кроме «Отче наш», «Богородицы» и «Верую», никаких молитв не знали.
Николка же постоянно оглядывался и кивками головы приглашал нас подпевать.
Поняв, что от нас песенного толку не добьешься, он продолжил свое жалобное пение, тихонько покачиваясь всем телом из стороны в сторону.
Голова его, казалось, при этом качалась автономно от тела.
Он склонял ее к правому плечу, замысловато поводя подбородком влево и вверх.
Замерев на несколько секунд, он отправлял голову в обратном направлении.
Волосы на этой голове были не просто нечесаными.
Вместо них был огромный колтун, свалявшийся до состояния рыжего валенка.
(Впоследствии я узнал о том, что у милиционеров, постоянно задерживавших Николку за бродяжничество, всегда были большие проблемы с его прической. Его колтун даже кровельные ножницы не брали. Приходилось его отрубать с помощью топора, а потом кое-как соскребать оставшееся и брить наголо.)
Разглядывая Николкину фигуру, я никак не мог сосредоточиться на словах молитвы.
Хотелось спать, есть. Ноги затекли.
Я злился на себя за то, что согласился пойти с ним.
Но уж очень не хотелось обижать блаженного.
И потом, мне казалось, что встреча эта не случайна.
Я вспоминал житийные истории о том, как Сам Господь являлся под видом убогого страдальца, чтобы испытать веру человека и его готовность послужить ближнему.
Жена моя переминалась с ноги на ногу, но, насколько я мог понять, старалась молиться вместе с нашим новым знакомцем. Начал он с Покаянного канона.
Когда стал молиться о своих близких, назвал наши имена и спросил, как зовут нашего сына, родителей и всех, кто нам дорог и о ком мы обычно молимся.
Потом он попросил мою жену написать все эти имена для его синодика.
Она написала их на вырванном из моего блокнота листе.
Я облегченно вздохнул, полагая, что моление закончилось.
Но не тут-то было.
Николка взял листок с именами наших близких и тихо, протяжно затянул: «Господу помолимся!»
Потом последовал акафист Иисусу Сладчайшему, затем Богородице, потом Николаю Угоднику.
После этого он достал из нагрудного кармана пальто толстенную книгу с именами тех, о ком постоянно молился.
Листок с нашими именами он вложил в этот фолиант, прочитав его в первую очередь.
Закончив моление, он сделал три земных поклона, медленно и торжественно осеняя себя крестным знамением.
Несколько минут стоял неподвижно, перестав раскачиваться, что-то тихонько шепча, потом повернулся к нам и, глядя поверх наших голов на собиравшиеся мрачные тучи, стал говорить.
Говорил он медленно и как бы стесняясь своего недостоинства, дерзнувшего говорить о Боге.
Но речь его была правильной и вполне разумной.
Суть его проповеди сводилась к тому, чтобы мы поскорее расстались с привычными радостями и заблуждениями, полюбили бы Церковь и поняли, что Церковь – это место, где происходит настоящая жизнь, где присутствует живой Бог, с Которым любой советский недотепа может общаться непосредственно и постоянно.
А еще, чтобы мы перестали думать о деньгах и проблемах.
Господь дает все необходимое для жизни бесплатно.
Нужно только просить с верой и быть за все благодарными.
А чтобы получить исцеление для болящих близких, нужно изрядно потрудиться и никогда не оставлять молитвы.
Закончив, он посмотрел нам прямо в глаза: сначала моей жене, а потом мне.
Это был удивительный взгляд, пронизывающий насквозь.
Я понял, что он все видит.
В своей короткой проповеди он помянул все наши проблемы и в рассуждении на так называемые «общие темы» дал нам совершенно конкретные советы – именно те, которые были нам нужны.
Взгляд его говорил: «Ну что, вразумил я вас? Все поняли? Похоже, не все».
Больше я никогда не встречал его прямого взгляда.
А встречал я Николку потом часто: и в Троице-Сергиевой лавре, и в Тбилиси, и в Киеве, и в Москве, и на Новом Афоне, и в питерских храмах на престольных праздниках.
Я всегда подходил к нему, здоровался и давал денежку.
Он брал, кивал без слов и никогда не смотрел в глаза.
Я не был уверен, что он помнит меня.
Но это не так. Михаил, с которым он постоянно странствовал, узнавал меня и, завидев издалека, кричал, махал головой и руками, приглашая подойти.
Он знал, что я работаю в документальном кино, но общался со мной как со своим братом-странником.
Возможно, принимал меня за бродягу-хипаря, заглядывающего в храмы.
Таких хипарей было немало, особенно на юге.
Он всегда радостно спрашивал, куда я направляюсь, рассказывал о своих перемещениях по православному пространству, сообщал о престольных праздниках в окрестных храмах, на которых побывал и на которые еще только собирался.
Если мы встречались в Сочи или на Новом Афоне, то рассказывал о маршруте обратного пути на север.
Пока мы обменивались впечатлениями и рассказывали о том, что произошло со дня нашей последней встречи, Николка стоял, склонив голову набок, глядя куда-то вдаль или, запрокинув голову, устремляя взор в небо.
Он, в отличие от Михаила, никогда меня ни о чем не спрашивал и в наших беседах не принимал участия.
На мои вопросы отвечал односложно и, как правило, непонятно.
Мне казалось, что он обижен на меня за то, что я плохо исполняю его заветы, данные им в день нашего знакомства.
Он столько времени уделил нам, выбрал нас из толпы, сделал соучастниками его молитвенного подвига, понял, что нам необходимо вразумление, надеялся, что мы вразумимся и начнем жить праведной жизнью, оставив светскую суету.
А тут такая теплохладность.
И о чем говорить с тем, кто не оправдал его надежд?!
Когда я однажды спросил его, молится ли он о нас и вписал ли нас в свой синодик, он промяукал что-то в ответ и, запрокинув голову, уставился в небо.
Он никогда не выказывал нетерпения.
К Михаилу всегда после службы подбегала целая толпа богомолок и подолгу атаковала просьбами помолиться о них и дать духовный совет.
Его называли отцом Михаилом, просили благословения, и он благословлял, осеняя просивших крестным знамением, яко подобает священнику.
Поговаривали, что он тайный архимандрит, но поверить в это было сложно.
Ходил он, опираясь на толстую суковатую палку, которая расщеплялась пополам и превращалась в складной стульчик.
На этом стульчике он сидел во время службы и принимая народ Божий в ограде храмов.
Я заметил, что священники, глядя на толпу, окружавшую его и Николку, досадовали.
Иногда их выпроваживали за ограду, но иногда приглашали на трапезу.
Во время бесед отца Михаила с народом Николке подавали милостыню.
Принимая бумажную денежку, он медленно кивал головой и равнодушно раскачивался; получая же копеечку, истово крестился, запрокинув голову вверх, а потом падал лицом на землю и что-то долго шептал, выпрашивая у Господа сугубой милости для одарившей его «вдовицы за ее две лепты».
В Петербурге их забирала к себе на ночлег одна экзальтированная женщина.
Она ходила в черном одеянии, но монахиней не была.
Говорят, что она сейчас постриглась и живет за границей.
Мне очень хотелось как-нибудь попасть к ней в гости и пообщаться с отцом Михаилом и Николкой поосновательнее.
Все наши беседы были недолгими, и ни о чем, кроме паломнических маршрутов и каких-то малозначимых событий, мы не говорили. Но напроситься к даме, приватизировавшей Михаила и Николку, я так и не решился.
Она очень бурно отбивала их от почитательниц, громко объявляла, что «ждет машина, и отец Михаил устал».
Услыхав про машину, отец Михаил бодро устремлялся, переваливаясь с боку на бок, за своей спасительницей, энергично помогая себе своим складным стульчиком.
Вдогонку ему неслось со всех сторон: «Отец Михаил, помолитесь обо мне!» «Ладно, помолюсь.
О всех молюсь. Будьте здоровы и мое почтение», – отвечал он, нахлобучивая на голову высокий цилиндр.
Не знаю, где он раздобыл это картонное изделие: либо у какого-нибудь театрального бутафора или же сделал сам.
Картина прохода Михаила с Николкой под предводительством энергичной дамы сквозь строй богомолок была довольно комичной.
Представьте: Николка со своим колтуном в пальто до пят и карлик в жилетке с цилиндром на голове, окруженные морем «белых платочков». Бабульки семенят, обгоняя друг друга.
Вся эта огромная масса, колыхаясь и разбиваясь на несколько потоков, движется на фоне Троицкого собора, церквей и высоких лаврских стен по мосту через Монастырку, оттесняя и расталкивая опешивших иностранных туристов.
Те, очевидно, полагали, что происходят съемки фильма-фантасмагории, в котором герои из XVIII века оказались в центре современного европейского города.
Самая замечательная встреча с отцом Михаилом произошла в 1990 году.
На Успение я пошел в Никольский храм и увидел его в левом приделе.
Он сидел на своем неизменном стульчике.
Николки с ним не было.
– Александр, чего я тебя этим летом нигде не встретил? – спросил он, глядя на меня снизу вверх хитро и задорно.
– Да я нынче сподобился в Париже побывать.
– В Париже? Да чего ты там забыл? Там что, православные церкви есть?
– Есть. И немало. Даже монастыри есть. И русские, и греческие.
– Да ну!.. И чего тебе наших мало?
– Да я не по монастырям ездил, а взял интервью у великого князя.
– Какого такого князя?
– Владимира Кирилловича, сына Кирилла Владимировича – Российского императора в изгнании.
– Ух ты. Не слыхал про таких. И чего они там императорствуют?
Я стал объяснять ему тонкости закона о престолонаследовании и попросил его молиться о восстановлении в России монархии.
И вдруг Михаил ударил себя по коленкам обеими руками и закатился громким смехом.
Я никогда не видел его смеющимся.
Смеялся он, что называется, навзрыд, всхлипывая и вытирая глаза тыльной стороной ладоней.
Я был смущен и даже напуган:
– Что с Вами? Что смешного в том, чтобы в России был царь?
– Ну, ты даешь. Царь. Ишь ты. Ну, насмешил. Царь! – продолжал он смеяться, сокрушенно качая головой.
– Да что ж в этом смешного?
– Да над кем царствовать?! У нас же одни бандиты да осколки бандитов. И этого убьют. ***
Недавно я рассказал о том, что хочу написать о знакомых юродивых моему приятелю. Я описал ему Михаила и Николку.
– Да я их помню, – сказал он. – Они у нас несколько раз были. Ночевали при церкви.
Его отец был священником. Сам он ничего толком рассказать о них не мог, но обещал отвезти к своему отцу. К сожалению, и отец его не смог вспомнить какие-нибудь интересные детали.
– Да, бывали они в нашем храме. Но тогда много юродивых было. Сейчас что-то перевелись.
Любовь русских людей к юродивым понятна.
Ко многим сторонам нашей жизни нельзя относиться без юродства.
Вот только юродство Христа ради теперь большая редкость.
Таких, как Николка и отец Михаил, нынче не встретишь. Многое изменилось в наших храмах.
Прежнее большинство бедно одетых людей стало меньшинством.
В столичных церквях появились сытые дяди в дорогих костюмах с супругами в собольих шубах.
Вчерашние насельники коммунальных квартир вместе с некогда счастливыми обладателями номенклатурных спецпайков выходят из церкви, приветствуют «своих», перекидываются с ними несколькими фразами и гордо вышагивают к «Мерседесам» последних моделей, чтобы укатить в свои многоэтажные загородные виллы…
Я не завидую разбогатевшим людям и желаю им дальнейшего процветания и спасения.
Многие из них, вероятно, прекрасные люди и добрые христиане.
Вот только когда я сталкиваюсь на паперти с чьими-то холодными стеклянными глазами, почему-то вспоминаю Николку с его кротким, застенчивым взглядом, словно просящим прощения за то, что он есть такой на белом свете, и за то, что ему очень за нас всех стыдно.
Где ты, Николка? Жив ли?

Александр Богатырев
13 сентября 2010 года
http://pravoslavie.ru/put/39098.htm
Просмотров: 393 | Добавил: Администратор | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: