Понедельник, 29.05.2017, 16:27 | Приветствую Вас Гость | Регистрация | Вход
Главная » 2016 » Октябрь » 31 » Монах Симеон Афонский. Птицы Небесные. Открытие мира
09:12
Монах Симеон Афонский. Птицы Небесные. Открытие мира

Монах Симеон Афонский. Птицы Небесные. Открытие мира

ОТКРЫТИЕ МИРА

Господи, Ты Сам заповедал мне, недостойному, любить Тебя, как сокровенную вечную жизнь. Поэтому, когда я забываю любить Тебя, то испытываю невыразимые муки оставленности, муки ада, ибо нет ничего более горшего, как остаться подобно умершему, без любви к Тебе. Позови меня тихим гласом Своей любви и нежности, ибо для меня лучше умереть, чем никогда не знать Тебя и Твоей благости. Но даже если я буду обманут наваждением смерти, я ве­рю, что жажда любви к Тебе поднимет меня из праха, в который низвергают меня мои грехи и ошибки, ибо умереть в Тебе, живом, невозможно! Ты подтверждаешь Свою неизменную любовь и заботу о всех нас безчисленными случаями избавления от близкой смерти,о которой я постоянно забываю, увлеченный заворажива­ющим зрелищем мира сего. Прости меня, Боже мой!

 

Отсверкал улыбками, лепетом и смехом праздничный фейер­верк младенческих восторгов. Детские игры переросли в потреб­ность иного приложения растущих сил души и тела. За всеми этими беззаботными радостями детства незаметно подошли обязанности помогать родителям по хозяйству: собирать картошку в огороде, заодно объедаясь душистыми черными ягодами паслена, срезать тяжелые и липкие шапки подсолнечника, с долгим лущением се­мян под безконечные беседы и шутки взрослых, рвать блестящие вишни синими от сока пальцами, доставать с высоких веток ароматные краснобокие яблоки и заниматься утомительной пропол­кой безконечной бахчи, уходящей куда-то к самому горизонту со своими медовыми арбузами и дынями.


Вскоре, хотя мне не исполнилось еще шести лет, родители ку­пили для меня школьный портфель, пахнущий свежей краской, учебники, тетради, ручку с пером и чернильницу, которую нужно было класть в мешочек. В то время в начальных классах мальчики носили школьную форму старого покроя: длинную рубаху из се­рого сукна с блестящими медными пуговицами, стягивающуюся ремнем с медной бляхой, и серые брюки. Мою чудесную форму - после волнующей примерки и многочисленных предупреждений не пачкать ее и не рвать - повесили на спинке стула возле кровати. В ту ночь я долго не мог уснуть и несколько раз вставал, ступая бо­сиком по холодному полу, чтобы в темноте погладить свою новую непривычную одежду.
Первое сентября... Это был необыкновенный день, который на­чался со свежего, напоенного чистотой солнечного утра. Меня оде­ли в полюбившуюся школьную форму, помогли застегнуть ремень и вручили в руки портфель с книгами и тетрадями, который был приготовлен еще с вечера. Мы вышли на улицу: мама несла букет роз и держала меня за руку, отец шел рядом, торжественный и стро­гий. На улице мы были не одни - нарядные родители, с мальчика­ми в такой же школьной одежде, как у меня, и девочки, в белых передниках, с большими белыми бантами в косичках, с лицами взволнованными и счастливыми, шли в ту же сторону, что и наша семья, где возвышалось загадочное здание со множеством окон, на­зывавшееся новым и таинственным словом “школа”.
Школьные годы... Годы, чудесные той новизной отношений с дру­гими детьми, разноликими и разнохарактерными, чудесные легко­стью учения, благодаря накопленным сведениям из прочитанных книг, новыми знакомствами, переходящими в искреннюю дружбу и привязанность, живостью души, находящей радость в веселости и шутках, заставлявших улыбаться старую, как мне тогда казалось, учительницу. И все же, за всеми этими радостными переживания­ми, исподволь, началась неспешная порча невинного детского ума, внедренная в сознание настойчивым призывом обучения, ставшим вскоре неумолимым принципом педагогики: “Думайте! Учитесь думать!” Да, мы пытались думать, пытались расшевелить дремлю­щее сознание. У одних детей это происходило быстрее и считалось успехом, доставляя похвалу и развивая тщеславие. У других - мед­ленно, и такое развитие считалось недостатком и вызывало поно­шения и насмешки окружающих. Началось однобокое развитие не души и сердца, не хороших и добрых навыков, а развитие и умно­жение неконтролируемых мыслей, мечтаний, воображения, под­стегнутого школьным тщеславием и соперничеством.
До этой поры накопление знаний о безконечно разнообразном мире шло большей частью безсознательно, через скрытые влече­ния и неосознанные желания, оседая в душе безчисленными и зачастую противоречивыми впечатлениями. Впереди меня жда­ло долгое и трудное открытие мира, в котором я сам был для себя первооткрывателем и первопроходцем, так же как любой ребенок в моем возрасте. Но это открытие неизведанного уже не было столь радостным как ранее, так как многие (а порой ненужные) сведения прививались душе принудительно, по бездумной традиции взрос­лых людей, которую они назвали “школой”, когда детская душа не столько открывала мир и саму себя, сколько закрывалась и оттор­галась от чистой радости живого процесса познания безжизненны­ми сведениями и мертвыми фактами.
Скучную таблицу умножения я выучил быстро, возможно, по­тому, что ей мой отец придавал особое значение в жизни и внушал мне, что я должен отвечать ее без запинки, даже если он неожи­данно спросит меня о таблице ночью. Каждый вечер я готовился к ночному уроку, но отец так никогда и не сделал этого, хотя иной раз днем шутливо пытался поймать меня врасплох:
-  Ну-ка, сын, сколько будет семью семь? Так... А сколько будет шестью восемь? Так... молодец.
К моим книжным увлечениям он относился снисходительно:
-  Таблица умножения в жизни важнее, чем Лев Толстой!
Развив в школе до некоторой степени речь, я обнаружил, что кроме познания различных предметов и обстоятельств можно скрывать речью их взаимосвязь с нами, - так появился соблазн лжи. Научившись приспосабливаться к жизни, сердце обрело спо­собность волноваться и переживать по поводу взаимоотношений ума и вещей. Ответом на эту взаимосвязь появились безчисленные безпорядочные мысли. Чем больше их становилось, тем печальнее и обременительней являлся накапливаемый опыт - как прямое следствие познания мира и последующей неудовлетворенности этим познанием. Это повлекло за собой возникновение мечтаний, коварного изобретения мысленной лжи.
Детские переживания от прочитанных путешествий стали не­ожиданно входить в мою жизнь, превратившись в увлекательные далекие поездки с моими родителями. Отец, как железнодорож­ник, мог ездить с семьей по всей стране. Так я оказался в Мурман­ске, который помню очень смутно. В памяти осталась сказочно пре­красная картина: поезд медленно двигался по узкой насыпи через безкрайние синие озера Карелии, словно плыл по небу, освещен­ному низким незаходящим солнцем. Мурманск встретил нас серы­ми низкими облаками, моросящим дождем и спешащими людьми на привокзальной площади, где я сразу же потерялся. Я долго шел один, разглядывая город, как вдруг знакомый радостный голос за­ставил меня остановиться: “Боже мой, да вот же он!” - и меня схва­тили крепкие добрые руки родителей. Как они нашли беглеца, не знаю. Затем была поездка в Ташкент, где пустыня предстала перед моими глазами необъятным песчаным океаном, по которому нето­ропливо плыли необыкновенные создания со странным названи­ем “верблюды”. Мне сразу захотелось их нарисовать. В тот же миг откуда-то взялись тетрадь и цветные карандаши. Возможно, их ку­пили на большой станции мои родители, и я, пока мы ехали, все время рисовал.
Впечатления от пустыни разбудили во мне жажду рисования, и в школе оно стало самым большим моим увлечением. Душа откры­ла в себе возможность создавать собственный мир, населяя его до­рогими людьми - родителями, деревьями, реками и лесами. Пти­цы, населявшие мои тетради для рисования, словно становились живыми, когда их касался цветной карандаш, и меня чрезвычай­но удивляло, что взрослые не видели в них трепетания настоящей жизни. Простой лист бумаги превращался в безбрежную землю, которую я мог по собственному выбору заселять диковинными животными или заполнять камышовыми хатами, засыпанными снегом, с огоньками в окошках, с тропинками у калиток, с месяцем над крышами. Этот пейзаж отчего-то сильно трогал мое сердце и я мог надолго погружаться в созерцание сокровенной жизни, создан­ной мной на листе тетради.
Тогда душа моя еще настолько пребывала в себе самой, что ни­каких других впечатлений от дальних поездок не осталось, кроме ощущения тихой спокойной радости от живого и неуловимого бы­тия самой души. Но после окончания первого класса произошло событие, которое сильно изменило мое представление об окружа­ющем мире. Душа нашла для себя то, что было ей в чем-то сродни своей необозримой протяженностью, непередаваемым оттенком искрящейся зеленой синевы с безчисленными солнечными бли­ками, ласковыми и нежными прикосновениями, таинственной пу­гающей глубиной и нескончаемым веянием безбрежного счастья: все то, что взрослые называли одним коротким словом - “море”. Именно море подарило мне радость плавания, мои ноги наконец- то легко оторвались от дна и я - о чудо детства! - поплыл, сам не понимая как. Расстояние до самого моря, рядом с которым я жил тем летом в детском лагере, было не более нескольких сот метров. Во время шторма голос его долетал до моего слуха нескончаемым рокотом глубин, голосом несказанно обворожительного морского простора, в который я влюбился всем сердцем.
Еще мне понравился поход в невысокие прибрежные горы, по­росшие густым лесом, с их таинственными тенистыми тропами, замшелыми валунами вдоль тихих ручьев, где маленькие крабики ловко прятались под камнями, рощами ореховых деревьев с листья­ми, источавшими терпкий запах йода, если растереть их пальцами, лугами с горным сладким ветром, наполнявшим легкие воздухом незабываемых кавказских гор...
Маме тяжело давалась станичная жизнь. На работах в поле она надорвалась и сильные боли мучили ее все дальнейшие годы. Она выросла в семье городского служащего и тяжелый сельский труд оказался ей не по плечу. Станичный говор был ей совершенно непонятен:
 - Отец, что за язык здесь? “Шо цэ такэ”, да “шо цэ такэ?” - удив­лялась мама казачьему наречию.
 - Лида, здесь тебе не город, - успокаивал он.
-  Так давай туда переедем! - просила она.
-  У меня работа военная, переведут - поедем!
Отец предпочитал не спорить.
Однажды к вечеру, в конце теплого августа, к нашему дому в ста­нице, сигналя, подъехал грузовик, и родители начали укладывать в него вещи и грузить мебель. Погрузка продолжалась долго. Солн­це уже начинало закатываться в степную даль, когда, наконец, все было упаковано и перевязано. Меня посадили среди матрасов, ма­ма укутала мои плечи одеялом, и мы, попрощавшись с бабушкой, не одобрявшей наш отъезд, и нахмуренным дедушкой, медленно выехали со двора. Рычащий и гремящий грузовик унес нас в новую жизнь, в которой впоследствии один переезд сменялся другим. К радости матери отца перевели работать на более крупную станцию и к ней-то мы и мчались по пустынному шоссе под первыми мер­цающими в прозрачной высоте звездами. Вдоль дороги неумолчно шелестели под ветром высокие тополя, полные вечернего воробьи­ного гомона. Волнистая степь с зелеными рядами полей убегала назад, в уплывшую за поворот станицу.
Тогда впервые сердце ощутило и восприняло в себя новый опыт - опыт захватывающей дух свободы от того, что было прежней жиз­нью, и устремленности в неизвестное и тревожное своей новизной нарождающееся будущее. В груди, казалось, все пело от счастья, от предвкушения самых лучших и прекрасных событий, которые ожидали меня за каждым новым поворотом.
Мы поселились неподалеку от железнодорожного депо, рядом с городком военных летчиков, где жили их семьи. Мне пришлось уз­нать иных детей, не выросших в станице, а живших замкнутой, от­гороженной от остальных людей жизнью. Но дети везде остаются детьми, и наши игры ничем не отличались от игр сельских детей, только чудо единения с природой незаметно стало отдаляться от моей души. На окраине этого поселка находилось летное училище и располагался военный аэродром, поэтому самолеты с реактив­ными двигателями первого поколения, с их оглушительным грохо­том, стали неотъемлемым фоном тех детских лет.
С немым восторгом, раскрыв рот, мы следили за их воздушны­ми пируэтами, поэтому ничто не препятствовало страстному жела­нию стать летчиком овладеть моим сердцем. Это желание перешло в тихое мечтание о том, что когда-нибудь я обязательно пролечу над родительским домом на удивительной серебристой птице.
В этом поселке родители записали меня в большую местную би­блиотеку, и чтение книг продолжилось с еще большим увлечением. Книги открыли мне неповторимый аромат бумаги, краски и клея. Мне нравилось вдыхать запах книги, перед тем как я начинал ее чи­тать. Здесь впервые в мою жизнь вошел Пушкин с его несравненными стихами, сказками и изумительно написанными повестями. На долгие годы поэзия Пушкина определила развитие моей души, на­учила более тонко видеть красоту в простых пейзажах южной Рос­сии, а его сказочные поэмы надолго вошли в мою жизнь.
Из книг, прочитанных в этой библиотеке, меня поразили кру­госветные путешествия знаменитых мореплавателей, а также ис­следования нашего соотечественника Пржевальского на просторах Азии. Для меня открылись захватывающие дух дали азиатского материка с его пустынями и величественными горными хребта­ми. Пустыню я уже видел из окна вагона во время поездки в Таш­кент, а горы мне еще предстояло открыть и они пока оставались для меня мечтой, будоражащей воображение. Из книг я узнал о множестве разных стран и континентов и просмотрел безчислен- ное количество фотографий. Ни Северная, ни Южная Америка не заинтересовали меня, лишь слегка удивила Африка невиданным разнообразием зверей и птиц. А вот Египет с его величественны­ми пирамидами, Средняя Азия с величавым Памиром и, особенно, многоликая Индия, восхитили меня непередаваемым обаянием та­инственного Востока. Арабские сказки “Тысячи и одной ночи” по­корили меня своим волшебством, но остались непонятными из-за незнания чуждого для меня быта и нравов. Сказки братьев Гримм оказались более близкими и понятными. Замки и дворцы с хра­брыми принцами и прекрасными принцессами поселились надол­го в моем воображении рядом с их несравненными обитателями. Вместе с отважными рыцарями я совершал удивительные подвиги и освобождал зачарованных принцесс от чар злых волшебников и колдунов. Фантастические повести и романы Беляева, Казанцева и других русских писателей-фантастов зародили в душе живой инте­рес к выдуманным мирам и их героям.
Тогда же пришла пора чтения русских народных сказок в сбор­нике А.Н.Афанасьева, открывших для меня новый мир говорящей природы, волшебных превращений и чудесных подвигов и при­ключений, мир прекрасных человеческих характеров, подверг­шихся сказочным испытаниям. Прежде, перед сном, сестра увле­ченно рассказывала мне различные сказки, а там, где не помнила их окончания, придумывала сама. Она умела удивительно точно передавать интонации и речь персонажей и могла живым языком увлекательно излагать сюжеты. Эти русские сказки, пересказанные сестрой, а затем прочитанные в замечательных и полных мудрого опыта книгах, не казались мне выдуманными. Почему-то стойко верилось, что все, о чем они сообщали, вполне возможно в этой са­мой жизни, где нам посчастливилось жить.
Незаметно подошел я и к чтению художественной классики, сначала русской, а затем и зарубежной, испытав буквально шок от фантастики Уэллса, а Том Сойер Марка Твена стал моим лучшим другом. Судьбы, красочно описанные в этих повестях и романах, а также в рассказах Тургенева, а затем и Куприна, увлекали своей страстностью, поисками и разочарованиями. Пытаясь говорить о добром, они вынуждены были описывать также и зло, которое на­чинало преследовать мое воображение. Со мной произошла та же ошибка, как и со многими моими сверстниками: упиваться лжи­выми историями, разжигающими воображение, проливать слезы над выдуманной жизнью литературных персонажей и в то же са­мое время не оплакивать собственную жизнь, которая бездумно растрачивалась на пустые мечтания. Все это, в свою очередь, за­кладывало основы для порчи души и развития в ней дурных наклонностей.

Внутреннее мое состояние отвращало от меня чистый и святой взор Твой, Господи. Но кто помог бы мне избавиться от греховно­го невежества моего, так как сил моих было недостаточно познать тьму мою? Только луч света Твоего был страшен моей тьме, ибо она могла оставаться тьмой лишь до тех пор, пока не вошел в душу мою свет Твоей любви. Не хочу и не могу лгать, Господи, ни Тебе, ни самому себе, ибо Ты зришь тайное мое и ведаешь все сокрытое. Настави меня и научи не судиться с Тобою, но открыться в Тебе во всей моей неприглядности, дабы Ты очистил меня от всякой сквер­ны и порока.

 
Просмотров: 48 | Добавил: Степанович | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: