Понедельник, 21.08.2017, 20:43 | Приветствую Вас Гость | Регистрация | Вход
Главная » 2016 » Май » 13 » Воспоминания о легендарных старцах Троице-Сергиевой Лавры: Что значит "бояться мира"?
11:25
Воспоминания о легендарных старцах Троице-Сергиевой Лавры: Что значит "бояться мира"?

Воспоминания о легендарных старцах Троице-Сергиевой Лавры: Что значит "бояться мира"?

 


Душа человеческая, познавшая свою немощь, начинает целе­устремленно искать помощь и силу для укрепления и выздоров­ления и находит их в благодати Пресвятой Богородицы. Нет иной другой силы, подобной любви Матери Божией, которая приходит незамедлительно на помощь всякой изнемогающей душе. 
   

 

 Я считал что послушник, как новоначальный, только всту­пил на путь смирения и поэтому имеет его меньше всего. Тот, кто обучился смирению, получает звание иеромонаха, тот же, кто име­ет высокую степень смирения, удостаивается звания архимандри­та, а самый смиренный - это, конечно, Патриарх. Соответственно своему пониманию, я с благоговением испрашивал благословение у каждого иеромонаха и архимандрита и чувствовал себя на седь­мом небе от счастья.


Теперь о любимых отцах, которые, вместе с моим старцем, на­всегда запомнились мне. Один из них, русский богатырь, священ­ник Селафиил, отсидевший в концлагерях двадцать пять лет как "враг народа" и снова вернувшийся в Лавру, поражал меня своим жизнелюбием и неиссякаемой добротой. Я уже был взят в экономскую службу и мне приходилось в любую погоду, в дождь и в снег, решать строительные проблемы на территории Лавры. Часто на втором этаже двухэтажного корпуса, где жили самые уважаемые монахи, приоткрывалось окно и огромная ладонь подзывала меня.


- Что, батюшка? - спрашивал я, подняв голову, стоя под морося­
щим холодным дождем.
Из окна доносился знакомый голос:
- Зайди на минутку!
Огромный старец, не вставая, приветствовал меня улыбкой и, когда я целовал его руку, он другой рукой гладил меня по плечу. Затем открывал настенный шкафчик и, достав маленькую рюмку, наливал в нее немного коньяка:
 -   Выпей, а то заболеешь!

-  Я не пью, отец Селафиил!

-   Выпей за послушание!


В глазах его мелькали искорки доброго смеха. Ради его доброты, я выпивал глоток коньяка и снова уходил в дождь и в снег на объ­екты. Но грел меня в непогоду не этот коньяк, а тепло любвеобиль­ного сердца, оставшееся в моей памяти. Кстати, пожатие его руки было таким крепким, что даже благочинный, человек недюжин­ной силы, рязанский богатырь, морщился от боли: "Хватит, отец, руку раздавишь!" - и все стоявшие вокруг улыбались, радуясь тому, что еще не перевелись богатыри на русской земле.

 

Еще меня расположил к себе один удивительный архимандрит. Это был старый монах, отец Вениамин, грузный, с одышкой, на протяжении многих лет заведовавший монастырским продоволь­ственным складом. Первая встреча с ним навсегда врезалась мне в  память. Когда мы, послушники, расчищали снег возле гаража, он вышел из своего склада и подошел ко мне:
-   Благослови, отче!

-    Батюшка, это я должен просить у вас благословение!

-    А ты тоже меня благослови! У меня к тебе просьба: почисти до­рожку от гаража к складу!

-  Понятно, батюшка, благословите!

И я взялся раскидывать снег, который большим сугробом, упав­шим с крыши, перекрыл дорогу к складу.
"Если здесь такие смиренные архимандриты, то какими же сми­ренными должны быть наместники и епископы?" - думал я, ста­рательно трудясь над расчисткой дорожки. Этот добрый архиман­дрит очень меня выручил, когда узнал, что от постоянного питания мороженым хеком, которым кормили нас в монастыре, у меня в но­гах начались болезненные судороги. Кажется, кто-то из послушни­ков рассказал ему об этом. Однажды зимой он позвал меня внутрь склада, подвел к полкам, на которых стояли банки с консервиро­ванными овощами, и сказал:
- Выбирай!
-  Отец Вениамин, мне нельзя со склада питаться! - запроте­стовал я.

 -  А я сказал: выбирай! Это мое благословение! - непреклонным голосом ответил мой благодетель.

Я взял несколько банок стручковой фасоли.
-  Бери еще!

  -   Мне хватит, отче!

  -   Тогда, как фасоль закончится, снова приходи...

Вот эта стручковая фасоль и хлеб стали надолго моим подспо­рьем в борьбе с судорогами ног.
Иногда, в холодные дни, он подзывал меня:
- Заходи, погрейся!
В своей каморке он наливал мне горячего чая, придвигал ка­рамельные конфеты, "постные", как их тогда называли, и пока я пил чай, отец Вениамин поучал слабым задыхающимся от астмы голосом:
-   Бойся мира, Федор, больше всего бойся мира!

-    Как понимать "бойся мира", батюшка?

-  А вот послушай: одна молодая рыбешка говорит как-то ста­рой рыбе: "В нашу речку сверху кто-то червячков опускает, таких красивых! Думаю, можно схватить одного и уплыть!" - "Даже не думай! - отвечает ей старая рыба. - Я ведь почему цела осталась?

А потому, что те, кто схватил наживку, все пропали... Под каждым красивым червячком всегда есть крючок, который очень больно кусается! Каждый червячок - это крючок, а каждый крючок - это гибель..." Все мирские удовольствия - те же крючки для души, послушниче! Вот что значит "бояться мира"... Такие-то дела.

Бывало он поучал меня, увидев на послушаниях рядом со складом:


- Иди сюда, послушниче. Видишь вон там как рабочие спорят?
Ты никогда не спорь! Однажды я прикорнул как-то после службы
в своей каморке. Слышу, словно бесы на стропилах шепчутся: "Ты
что вчера обо мне сказал?" — а другой отвечает: "А ты что сам про
меня говорил?" - тот снова как бы наскакивает на другого: "Ты что,
не помнишь, что сказал?" - "А ты сам забыл, что говорил?" - "Нет,
это ты забыл!" - и давай спорить! Тут я и понял, что это они нас,
монахов, изображают. С тех пор, как увижу спорящих монахов, они
мне сильно тех двух бесов напоминают.


Другой отец, архимандрит Аристоклий, который на все годы мо­настырской жизни определил мое отношение к имуществу Лавры, как-то утром, на заре, после братского молебна, подозвал меня к себе, стоя возле монастырского корпуса:


-   Федор Федорович, видишь, ночное освещение горит?

-    Вижу, отче.

-    Каждый раз" осматривай по утрам все корпуса и, если заме­тишь невыключенное освещение, всегда выключай его!

-    Но это не мое послушание, отец Аристоклий!

 -   Вам после нас за Лаврой досматривать придется, и это твое главное послушание, запомни!

-  Благословите, отче!

 

Через некоторое время следить за состоянием корпусов Лавры стало моим главным послушанием, и отец Аристоклий, ныне ува­жаемый епископ, оказался прав. Почтенный архимандрит, отец Стефан, известный и достойный человек, чье послушание состояло в контакте (со стороны Лавры) с различными делегациями и в при­еме московских чиновников, начал приглядываться ко мне и пери­одически расспрашивать, как идет мое новое послушание. Он был уже довольно пожилой монах, умный, тактичный, интересный со­беседник и дипломат.

 

Поэтому Духовный Собор Лавры определил его на самое трудное послушание - отводить от нее политические громы и молнии, выражавшиеся в недовольстве и репрессивных действиях со стороны коммунистических властей и КГБ. Несмотря на большую занятость, он находил время беседовать со мной и даже неожиданно подарил мне большую красивую икону Спасителя, вероятно это был один из многочисленных даров постоянно наез­жавших гостей. Как-то он заметил меня на послушании во дворе Лавры в окружении бригадиров и прорабов, подошел и, взяв за ло­коть, отвел в сторону:
-   Старайся, старайся, отче, а мы тебя будем тянуть наверх, в ар­химандриты!

-    Мне это совсем не нужно, батюшка!

-   Ну, ну... - усмехнулся он и снова отправился встречать какие-то роскошные московские машины с важными людьми.


В эту очень холодную зиму у меня сильно разболелась левая рука в предплечье. Причем боли были такие, что ночью приходилось пе­рекладывать ее правой рукой, когда становилось совсем невмоготу. Я страдал уже неделю, а недуг все усиливался. Мне вспомнилось, что всем послушникам раздали на благословение по пузырьку ос­вященного масла от лампады преподобного.

 

Взяв ночью пузырек с маслом, стоявший у меня на тумбочке возле иконки преподобно­го Сергия, я взмолился ему: "Преподобие отче Сергие, моли Бога о мне!" и крестообразно помазал болящее предплечье святым мас­лом. Боль мгновенно исчезла и это произошло настолько невероят­но и просто, что мне даже показалось, будто ее никогда и не было.


"Слава Тебе, Пресвятая Матерь Божия! Благодарю тебя, от­че Сергие!" - обрадовался я, но все еще боялся, как бы прежняя боль не возобновилась на следующую ночь. Но ни на следующую ночь и больше никогда в жизни моя рука уже не болела. С тех пор освященное масло стало моим главным и верным лекарством на все случаи жизни. Оно помогало всегда не только мне, но и всем, кто прибегал к такому простому, но благодатному средству. При­дя к мощам преподобного, я всласть помолился Пресвятой Бого­родице и угоднику Божию, присутствие и помощь которых я начал ощущать все более явно и очевидно. В тихости и благодати Боже­ственной милости под покровом Матери Божией душа моя начала переживать второе рождение, неосязаемое и неуловимое, но ясное и очевидное для нее самой.

Просмотров: 148 | Добавил: Степанович | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
Имя *:
Email *:
Код *: